Всполошённые, видно, что гнали лошадь, они остановились у ворот, но во двор заезжать не стали. Ветка, хватанув носом воздух, надсадно завыла…
Савельевский хутор, стоявший далеко от хоженых дорог и обжитых деревень, жил своей неспешной жизнью. Крепкое хозяйство сорок лет назад создал охотник Савелий Молчун.
Молодым парнем он ушёл из дома отца, поссорившись с ним, но отстояв своё желание быть охотником. Несколько поколений Плотниковых занимались производством нехитрой деревенской мебели и возведением изб.
Однако не лежала у Савелия душа к семейному ремеслу. Совсем юным мальчишкой он часто крутился возле деревенских охотников, исподволь выспрашивая тонкости их трудоёмкого занятия.
К двенадцати годам Сава уже мог сам зарядить капкан, соорудить нехитрую ловушку.
Младший среди четырёх братьев, он был любимцем матери, которая мягко отстаивала его перед суровым, но отходчивым мужем.
В пятнадцать старый охотник дед Архип, из-за травмы давно отошедший от дел, заметив интерес парня, взялся за его обучение по-серьёзному.
Сава быстро схватывал охотничью науку, чем несказанно радовал Архипа.
Копьё, лук, силки – Савелий не только перенимал приёмы старого охотника, но и вносил что-то своё, удивляя Архипа.
Несколько раз Сава ходил на охоту в компании других охотников, но шуточки с их стороны отвратили его, и постепенно он стал ходить в лес один, пропадал по два-три дня, возвращаясь с ценной добычей.
Охота в одиночку повлияла и на его характер. Он всё меньше общался с сельчанами, разговаривая только с Архипом, который понимал и принимал его.
Так Сава стал Молчуном…
В семнадцать отец смирился с прихотью сына, о котором в деревне уже шла молва как об искусном охотнике, и отпустил его на вольные хлеба.
К этому времени у Савелия были кое-какие сбережения, полученные за продажу добытого на охоте на ярмарках и заезжим купцам. Вот он и решил уйти подальше в лес.
Было у него на примете одно интересное место с полноводным ручьём и широкой поляной. Там он и поставил свою охотничью избушку.
А потом посватался к Марье, дочке деревенского кузнеца. Григорий, отец девушки, был человеком суровым и резким, но слёзы любимой дочери растопили его сердце и он дал добро на свадьбу, которую и сыграли по осени.
Марья пошла за любимым в его тесное жильё и ни разу не пожалела об этом…
*****
Начинавшийся с неказистой избы, хутор Молчуна расстроился, превратившись в обустроенное по уму, добротное хозяйство с широкими воротами, высоким тыном, хозяйственными постройками и большим жилым домом.
Все здания разместили, как положено, в вытянутый прямоугольник с закрытым тыном двором. Этакая маленькая деревянная крепость, вход в которую был только для своих.
В противоположной воротам стене была небольшая калитка, выходящая на огород, любовно созданный Марьей и расширенный уже с помощью дочери и невестки.
Автономное хозяйство Молчуна с огородом, хлевом и конюшней вполне справлялось с прокормом его населения. В большие поселения они выезжали только по надобности: прикупить ткани, посуду, крупы, масла, и так, по мелочам.
У Савелия и Марьи родилось трое детей: одна девочка и два мальчика.
Старший Фёдор ушёл к деду, занявшись плотничеством. Младший Елисей пошёл по стопам отца, став хорошим охотником. Дочка Варвара вышла замуж и покинула отчий дом…
*****
Савелий сидел на широкой скамье, подслеповато щурясь на ещё жаркое летнее солнце. Возле его ног лежала Ветка.
Молодую собаку Савелий натаскивал сам, но уже понимал, что к охоте она не пойдёт, скорее сторожем будет. Голос у Ветки звонкий, слух острый.
Ну и так, как забава для Анюты и самого маленького, трёхлетнего Любима.
Марья вышла из главной избы, присела рядом с мужем.
– Что, старый, кости греешь? Пойдём в дом, щи поспели и каша с зайчатиной запарилась.
– Что-то тревожно мне, Марьюшка. Рановато Елисей Захара в лес повёл, ему ж и двенадцати ещё нет. Да и Елисей вечно его подначивает, как бы не сорвался малец да бед не натворил, – вздыхая, поведал Сава жене свою тревогу.
– Да будет тебе, Савельюшка, там же не только Елисей. Там Дунай с Бураном, они присмотрят за Захаром, – как могла успокаивала мужа Марья.
– Ох, они сами, как дети малые, как в азарт войдут, зверя погонят, обо всём забудут.
– Знаю я, чего ты ворчишь. Сам бы поскакал по лесу, да глаза уже не те, да и пораненные ноги болят. Анюта! Принеси-ка деду квасу, – крикнула она младшей внучке.
Невестка со старшей внучкой, Полиной, поехали в Вислуху за покупками, а младших оставили на деда с бабкой.
Семилетняя девчушка в синем сарафане и белой блузке с широкими рукавами вышла во двор с полным деревянным жбаном, с усилием прижимая его к груди одной рукой, во второй она держала ковшик.
За подол сарафана цепко схватился трёхлетний Любим, в широкой рубахе и босиком смешно ковыляя за сестрой.
Видно было, что девчонке тяжело, но она не кривилась и не подавала вида.
Марья улыбнулась, Савелий усмехнулся в бороду, глядя на упорную малышку, которая спешила стать взрослой.
– Ох, ты ж, пострел. Отпусти Анюту, оголец, – спохватилась Марья и, подбежав, взяла внука на руки.
Хутор Молчуна жил своей размеренной, годами устоявшейся жизнью, радуя Саву и принося его душе благолепие и умиротворение…
*****
Настасью с Полиной ждали к вечеру, но они неожиданно вернулись к обеду.
Всполошённые, видно, что гнали лошадь, с тревожными взглядами, они остановились у ворот, но во двор заезжать не стали. Ветка, хватанув носом воздух поверху, надсадно завыла.
Марья, выскочившая им навстречу, заметила их заплаканные глаза. Настасья, жена Елисея, закричала на неё:
– Не подходи, матушка! В Вислухе гонец был, мор идёт! Да там и упал, а мы рядом были…
Марья застыла на месте. Выбежавшую встречать мать Анюту она схватила за руку и прижала к себе, истово осеняя себя крестом. Тут и Савелий вышел с Любимом на руках.
Марья обернулась на мужа и прошептала:
– Мор, Савельюшка.
Тот, услышав слова жены, остановился.
– Тааак. Давайте-ка, девки, отъезжайте до кривого дуба. Тама располагайтеся, а я думать буду, – строго велел он невестке с внучкой.
Те беспрекословно послушали батюшку и с тихим плачем повернули на полянку с кривым дубом.
– Собирайся, Марьюшка, на заимку вас отведу, а пока пойду за охотниками нашими.
– Да куда ж ты пойдёшь, и сам умаешься, и их не найдёшь, – вздохнула Марья.
– Да знаю я, куда они пошли. Скоро возвертаться будут, пойду навстречу…
*****
Моровое поветрие выкашивало деревню за деревней, не жалея ни стариков, ни детей, ни молодёжь.
Люди гибли семьями, оставляя после себя дома с тёмными провалами окон и жалобно блеющую и мычащую скотину.
Заражённые места обозначали столбами с чёрными лентами, обносили лесными засеками, на наезженных дорогах стояли заставы.
Знахари да лекари не справлялись с заразой, сами умирали, так и не найдя лекарства от неё.
Попы героически отпевали умерших, приходили домой и сами уходили к Богу. Земля русская погружалась в скорбь и тревогу…
*****
Не отойдя от хутора и двух вёрст, Савелий услышал далёкий лай Бурана:
«Радостно лает. Видать, удачная охота…» – горестно подумал Сава.
Он свистнул, и через несколько минут к нему выскочил Дунай, за ним проломился через кусты Елисей, подоспели и Захар с Бураном.
– Отец, ты чего это? – удивился Елисей.
– Беда у нас, сын, – печально ответил Сава и рассказал о море.
Пока пробирались к дому, Сава искоса поглядывал на сына: тот шёл смурной, покусывал губы и сжимал короткое копье до белых пальцев. Когда они дошли до хутора, старый охотник не удивился словам сына.
Елисей вдруг обратился к родителям:
– Матушка, батюшка, простите, если что не так, чем ненароком обидел или нагрубил. Я с ними останусь, – махнул он головой в сторону жены и старшей дочери, – а вы мелких уводите.
Марья растерянно взглянула на мужа.
– Что ж, коли так решил, отговаривать не буду. Давай, Марья, собирай всех да пойдём. Путь неблизкий, да и с грузом пойдём, – велел ей Сава, а потом окликнул Елисея: – Сын, вы пока не заходите на хутор. Мы ещё одну ходку сделаем, не унести всё нужное сразу.
Это были их последние слова…
Захар молча кивнул отцу головой, украдкой вытирая слёзы рукавом рубашки. Он всё понимал, и душа маленького охотника рвалась на части от горя.
У ног мальчишки сидели Буран и Дунай, которым Елисей велел охранять детей, деда, бабку.
Ветка крутилась возле Анюты, лизала ей руку, в которой девочка зажала большой узел с какими-то вещами, уже собранный бабкой.
Так они и разошлись, две половинки большой семьи Савелия Молчуна…
Семилетний Дунай, нет-нет, да останавливался, оглядываясь на хутор. Пёс был предан своему хозяину и категорически не понимал, почему он оставил его…
Дед с бабкой уходили с малыми, чтобы попытаться спасти хотя бы их, чтобы Савельевский хутор не сгинул в моровом аду, чтобы род Молчуна выстоял и выжил.
Скотину брать не стали, негде её на заимке держать. Савелий решил по второй ходке забить несколько куриц да кролей. На первое время хватит, а остальное охотой добудут…
Он шёл молча, слегка прихрамывая и сгибаясь под тяжестью баулов, собранных женой.
Марья с Захаром, нагруженные баулами поменьше, попеременно несли на руках Любима. Анюта, вытирая пот, упорно шла за ними, таща свою ношу.
Старший из собак, семилетний Дунай, нет-нет, да останавливался, оглядываясь на хутор. Елисей вырастил его из несмышленого щенка в знатную охотничью собаку.
Пёс был предан своему хозяину и категорически не понимал, почему он оставил его, но и ослушаться наказа не мог.
Трёхлетний Буран неотступно следовал за Захаром. Это был подарок деда начинающему охотнику. Девятилетний мальчишка со всей серьёзностью подошёл к воспитанию друга, прислушиваясь к советам деда и отца.
Его старания были сполна вознаграждены. Буран ни в чём не уступал Дунаю, а кое-где и превосходил своего старшего напарника хитростью и ловкостью.
– Деда, мы там кабанчика сбросили, может сходим, заберём? – вдруг обратился Захар к Савелию.
– И как мы его попрём? – спросил Сава.
Мальчишка вздохнул с сожалением. Это был его первый серьёзный трофей. Именно его удар копьём был завершающим, он очень радовался, да и отец его хвалил, не жалея добрых слов.
– Не печалься, Захарушка, будет ещё у тебя твой кабанчик, обещаю, – сказал ему дед, понимая, что такое первый трофей для охотника.
Марья слушала мужа с внуком и, не переставая, молилась, прося Бога о защите и спасении…
С Божьей помощью да своими силами добрались они до заимки. Домик был небольшим, рассчитанным на пребывание двух-трёх человек. Были в нём и кое-какие запасы.
– Вот и ладненько, вот и добрались, – сбросив баулы, сипло проговорил Савелий, усаживаясь на лавку.
Марья с Анютой засуетились по дому, разбирая вещи. Захар присел рядом с дедом, усадив на колени Любима.
– Как же мы дальше, деда, что будет-то? – тихо спросил он Саву.
– Жить будем, Захарушка. Не так, как прежде, но главное, что жить. Любима поднять надо, Анюту замуж выдать…
Даст Бог здоровья, поможем, а если что, придётся тебе за всех нас трудится. Ты уж прости, внук, что так вышло…
Захар уткнулся в широкое дедово плечо и дал волю слезам.
*****
Уже неделю жили дед с бабкой и внуками на заимке. Ближе к вечеру Дунай, до этого спокойно лежавший у порога, подхватился, метнулся вон, сел посреди полянки и жутко завыл.
– По Елисею плачет, чувствует, что нет его больше, – горестно сказал Сава жене, притянув её к себе.
Марья тихонечко завыла, не в силах справиться с горем. Анюта, укладывающая Любима, затаила дыхание, испугавшись дурной вести.
Захар подошёл к сестре, обнял и что-то зашептал на ухо…
Три месяца они ютились на заимке, а потом, когда выпал первый снег, Савелий решился проведать хутор.
Они споро налегке шли с внуком, в душе боясь того, что увидят там. Не дойдя до построек метров сто, они обошли хутор по периметру: ворота так и стояли открытыми.
У кривого дуба возле телеги лежали почти истлевшие тела Елисея, Настасьи и Полины. Здесь же, свалившись на одну оглоблю, покоился и труп лошади.
Они так и не пошли на хутор, оставляя родным шанс на дальнейшую жизнь…
Сава резко прикрикнул на Дуная и Бурана, увязавшихся за ними. Те присели рядом с ним, жалобно поскуливая. Он потрепал Дуная по голове:
– Нельзя, Дунай!
Ещё немного постояв у скорбного места, он велел Захару вернуться на хутор.
– Спасибо, сын! – поклонился Савелий, понимая, что Елисей так и не вернулся на хутор и своих не пустил, и пошёл за внуком.
Собаки потрусили рядом с ним, прижимая носы к земле…
*****
Мор, хоть и выкашивал людей тысячами, не длился долго. Собрав свою страшную жатву, он бесследно исчезал, оставив на земле черные следы пожарищ и глубокую скорбь в сердцах выживших.
Вернулась на хутор и оставшаяся семья Молчуна.
Марью он к дубу не повёл. Сердце у неё и так побаливало. Собрали с внуком хвороста, принесли дров, обложили ими полянку, стараясь обсыпать останки родных людей, прокопали по периметру и подожгли.
Таял снег, трещал хворост, занялась огнём телега. Два охотника, старый да малый, смотрели на пламя, роняя слёзы. Рядом с ними стоял Дунай.
Пёс пришёл проводить того, кто был для него всем. Душа его плакала. Он и рад бы был уйти с ним, но как ослушаться наказа, ведь хозяин его попросил, доверил, понадеялся.
Вот и стоял он, глядя на пожирающий огонь, помня о последней его просьбе.
*****
Минуло пять лет…
Отстроились новые поселения, возродилась жизнь и на Савельевском хуторе.
Вырос и возмужал Захар. Обещала стать писаной красавицей Анюта, пока ещё щеголявшая в образе голенастого подростка.
Восьмилетний Любим, копия отца, не отлипал от деда, постигая науку охоты.
Дунай покинул Савельевых. Три года он бегал на пепелище у кривого дуба, так и не простившись с хозяином, а потом лёг там, на полянке, и больше не встал.
Зато Буран с Веткой полюбились. И сейчас по двору бегало пять щенков из последнего помёта. Собак охотно раскупали жители возрождавшихся деревень: кто для охраны, кто для охоты.
Заметно постарели Марья и Сава.
– Смотри, вон тот, с белым пятном на лбу, – махнул рукой в сторону грызущего палку щенка, – твоим будет. Вырастим из него охотника, – сказал Савелий Любиму.
– Наконец-то, – пробурчал мальчишка.
Дед засмеялся, потрепал внука по вихрастой голове.
– Не спеши взрослеть, Любимка. Хватит и на твои годы делов. И спаси тебя Бог от морового поветрия.
Погрустнел лицом Сава, тяжело вздохнул. Из дома вышла Марья, медленно подошла к деду с внуком, присела рядышком.
– Скоро обедать будем. Пошли бы руки помыли да рубахи потные поменяли, а то вон как упарились, науки осиливая, – с улыбкой посетовала она.
– А деда мне щенка выбрал, – похвастался Любим.
– Да ну! И как назовёшь? – спросила бабка.
Любим насупился, что-то там себе подумал и сказал тихо, исподлобья поглядывая на бабку с дедом:
– Дунаем! – и убежал.
– Доброе сердце у мальчишки и памятливое. В охоте мешать будет, – сказал Сава.
– Да ну тебя, старый, не ворчи. То я твоё сердце не знаю, а вон каким охотником был, – ответила ему Марья.
Автор ГАЛИНА ВОЛКОВА
