Пётр прислушивался к разговорам. У его ног сидел Мух, большой дворовый пёс с седой мордой и пронзительно мудрым взглядом. “Ну, что, Мух? Будем биться?” – он погладил пса по голове…
– Пётр Силантьевич, что ж вы за эти развалины цепляетесь? Нет уже деревни. Вон, дома пустыми окнами зияют, – раздражённо говорил чиновник из районной администрации.
Всё это он говорил стоявшему у невысокого забора крепко сбитому пожилому мужчине. Тот смотрел на него молча, прищурившись и улыбаясь чему-то своему.
– Вам же шестьдесят два всего, ещё в силе. В городе квартиру получите, будете жить в своё удовольствие, – продолжал уговаривать чиновник.
– А откуда ты знаешь, что мне в удовольствие? Ты вот, небось, вечером домой приходишь, рюмочку коньяка хлобыстнёшь, на мягкий диван завалишься, вот и всё твоё удовольствие.
От тебя ж не мужиком, парфюмерным магазином так воняет, что глаза слезятся. А мне по душе с утречка соловья послушать, по росе игристой босиком пройтись, душистым сеном насладиться…
Чиновник скривился, шумно вздохнул.
– Ты вот что, Силантьевич, ты мне тут деревенского аборигена не строй. Знаю я, где ты работал и как жил. Ты ж в эту деревню лет десять как переехал, за что тебе тут держаться? Да ладно сам артачишься, ты ж стариков настраиваешь, – вспылил чиновник.
– Вон оно как! Дело на меня завели что ли, что ты подробно биографию мою изучил? – посерьёзнел Пётр Силантьевич.
*****
Десять лет назад майор погранвойск ушёл в отставку и уехал в российскую глубинку. Семьи у него не было. Не случилось, не срослось.
Мотался он по заставам, довольствовался редкими встречами с симпатичными женщинами, а вот ту, что за ним бы пошла, да на сердце легла, так и не встретил.
Деревенька Монино приглянулась ему с первого взгляда. Небольшая, всего в шестнадцать дворов, она приманила его своей уютной атмосферой и девственной природой.
Уже тогда чувствовалось, что Монино постепенно умирает. Некогда цветущий организм терял один орган за другим, ветшая от старости и неухоженности.
Как-то так само получилось, что стал Пётр опорой и защитой для остававшихся в деревне стариков. Молодёжь вся в город подалась, да и жители постарше тоже туда поехали. И только те, кому за семьдесят, не желали бросать свои дома и огороды.
Так и жила деревня Монино: летом шумная от наезжавших отдохнуть на природе родственников, зимой тихая и глухая, рано засыпающая и рано встающая.
К моменту, когда в районе решили раскатать Монино, да базу отдыха построить, жило в деревне семь человек. Вот и заявился к ним высокий переговорщик.
Знал он, что Пётр Силантьевич стал для не пожелавших уезжать стариков и защитником, и тем столпом, который просто так не сковырнёшь. Да и среди них были заслуженные работники села, к мнению которых приходилось прислушиваться.
Очередные переговоры закончились с тем же нулевым результатом. Аборигены Монино наотрез отказались оставлять деревню.
Чиновник уехал, и потянулись к дому Силантича старики и старушки.
– Ну, что, Петенька, отбились? – спросила бодренькая старушка в белом платке, неожиданно повязанным на манер банданы, и держащая в руках короткую метлу.
– Господи, Пелагея Мартыновна, вы никак метлой гнать власть собрались? – тихонько посмеиваясь, спросил Пётр соседку.
– А чего? Я завсегда хулиганов да смутьянов метлой гоняла, – подбоченившись, молвила боевая старушка.
– Пока отбились, мужики да бабоньки. Вот только не отстанут они от нас. Надо чего-то важного придумывать, – просветил стариков Пётр.
Однако не только за стариков болела душа Петра Силантьевича…
*****
Деревенские относятся к своим домашним питомцам не так, как мы, городские. Они их не холят и не лелеют, они просто с ними живут.
Все коты и кошки в деревне гуляют сами по себе. Собаки — кто в будке, кто на самовыгуле. Может оттого, а может от этого, но уезжая в городские джунгли, некоторые из жителей Монино просто оставляли своих собак и кошек, справедливо полагая, что те, кто остался, их и покормят, и обогреют.
Ну, не было этим вольным четвероногим бандитам места в тесных городских квартирах. Скот-то отъезжающие продали, а кому нужны беспородные да вольные лохматики.
Вот и остались они в Монино. Старики, как могли, кормили их. А Пётр посмотрел на это безобразие, да и собрал всех бездомышей в своём дворе.
И теперь живут у него на дворе семь кошек и четыре собаки. И за них болит у него душа. Если отступиться и отдать деревню под бульдозеры, куда он с ними пойдёт, в какую квартиру…
Нееет, им только тут хорошо, и ему, и животинкам. Думать надо: и за людей, и за животинок.
*****
Совет старейшин собрался в доме Силантьича. Пётр ещё раз подробно обрисовал положение деревни и предложил старикам выдвигать идеи, которые помогут её сохранить.
Могикане Монино задумались.
Федор Павлович, бывший тракторист, потирал рукой подбородок, пыхтел носом, усиленно штурмуя свои мозговые извилины.
Анна Павловна, когда-то первая красавица деревни, теребила рукой кружевную манжету парадной кофточки. Дельных мыслей у неё не было, и она с надеждой смотрела на мужиков.
Пелагея Мартыновна в свойственной ей манере то подхватывалась с табурета, то снова шлёпалась на него. Мысленный процесс был связан у неё с движением, вот и не могла она усидеть на месте.
Павел Иваныч, старейший житель Монино, перешагнувший восьмидесятипятилетний рубеж, уютно устроившись на диване, закрыл глаза и что-то нашёптывал себе под нос.
Братья Захаровы, Николай и Илья, сидели за столом, положив на него руки. Узловатые, мозолистые, потемневшие от времени и солнца, они выдавали в них крестьян, которые всю жизнь на земле.
Пётр смотрел на ставших ему родными стариков и понимал, что ничего толкового они не придумают.
Они могли молча встать стеной у своих домов, могли едкими выражениями отбрить районное начальство, но придумать способ спасти Монино было им не под силу.
Всю жизнь они прожили на этой земле, и никогда не думали, что придётся её защищать. Защищать по закону, а не вилами да лопатами…
Тут встрепенулся Илья Захаров:
– А чё мы думаем, чё расселися, молодёжи нашей надо звонить. Пусть они критивят, пусть изголяются умами, зазря что-ли в городах уму-разуму набиралися?!
– Критивят? – спросил Пётр.
– Ну, енто, как его там, ну, по ихнему-то, типа с выдумкой и красотою, – пояснил Илья.
– Ааа, креативят, – улыбнулся Пётр, – ладно, звоните.
*****
И тут началось.
Старики вышли во двор и, разойдясь по углам, достали скромненькие мобильники и начали звонить своим родственникам.
– Машка, Маш, тут это, Монино снести хотят. Я те дам «давно пора», ж..у свою подымай и с Ромкой думайте, чего придумать можно, чтоб не дать, – свирепо шипя, ругалась на внучку Пелагея.
– Саня, тебе задание: придумать способ спасти Монино, – деловито излагал проблему Николай, старший из Захаровых, – и это, ты давай, не перечь отцу, чтоб в субботу тута как штык. Понял? То-то же.
Сын у Николая имел свой бизнес в городе. Была у него хватка на прибыльные дела, вот к сорока пяти годам и встал он хорошо на ноги.
Павел Иваныч так и остался сидеть на диване. Звонить ему было некому. Был у него один сын, да и тот погиб в горячей точке, не оставив внуков.
Пётр прислушивался к разговорам. У его ног сидел Мух. Большой дворовый пёс с седой мордой и пронзительно мудрым взглядом.
– Ну, что, Мух? Будем биться? – он погладил пса по голове.
Тут к ним подбежала Найда, вертя хвостом и пытаясь прикусить Петра за руку. На крыльце сидели два кота, чутко прислушаваясь к царившему во дворе разговорному балагану.
– Эх, лишь бы всё получилось, – вздохнул Пётр, понимая, что за животных придётся ему одному беспокоиться.
«Главное, чтобы дельное что придумали, а этих оглоедов я и сам прокормлю, чай не привередливые» – думал он…
Дополняли самобытную картину деревянная посуда, букеты душистых трав и… кошки, сидевшие на крыльце и сладко жмурящиеся на солнышко…
В субботу к обеду Монино гудело от наплыва гостей. Родственники стариков, выслушавшие немало упрёков, просьб и приказов, дружной компанией прибыли на малую родину.
Если они думали, что их встретят с распростёртыми объятими, то они глубоко заблуждались. На въезде в деревню их ждал сюрприз: поперёк дороги стояла длинная лавка, на которой рядком сидело шестеро монинских могикан.
Рядом стоял Пётр Силантьевич в окружении деревенских собак.
Первым к импровизированному шлагбауму подъехал Василий, сын Николая. Он остановил машину, вышел и молча уставился на стариков.
С заднего сидения его машины выбрался молодой парень расхристанного вида. Низ у него был более-менее приличный, состоящий из полинялых джинс и чёрно-белых кроссовок. А вот верх…
Ярко-оранжевая то ли футболка, то ли рубаха с обрезанными рукавами, украшенная красочным принтом с замысловатым геометрическим рисунком.
Практически такими же оранжевыми были волосы на голове, свившиеся в мелкие кудряшки.
Старики, увидев это явление народу, даже глаза зажмурили. Парень, заметив их реакцию, не решился подходить поближе, так и остался стоять у машины.
Пётр Силантьевич подошёл к Василию, пожал руку.
– Чего это они? – спросил тот.
– Протестуют, – ответил Пётр.
– Аааа, а проехать-то дадут?
– Спроси.
Василий подошёл поближе. Суровые глаза отца и дяди смотрели на него с укором. Пелагея оглядывала его из-под руки, приставленной ко лбу.
Анна Павловна попыталась встать, чтобы поздороваться с Василием, но Павел Иванович цепко ухватил её за кружевную манжету и рявкнул с хрипотцой: «Сидеть!».
В это время на дороге показался поселковый автобус. Водитель, увидев живописную картину, остановился и открыл дверь. Из автобуса вышло трое: два молодых парня и женщина средних лет.
Почувствовав напряжённость момента, они молча присоединились к Петру и Василию.
Минут через двадцать подъехала ещё одна машина, из которой высыпалась целая семья: муж, жена и двое детей-школьников.
– Вроде все? – спросил сам себя Фёдор Павлович.
– Мгм, – подтвердили старики.
Гости ожидали продолжения, но его не было. Старики молча поднялись, подхватили лавку и медленным шагом пошли в деревню.
Опомнившиеся гости подскочили к ним и стали забирать лавку, а те только хитро усмехались и без слов уступали место.
Пелагея украдкой шепнула на ухо Иванычу:
– А ты говорил, совести нету, вона, как стараются.
*****
Гостям дали устроиться и отдохнуть до вечера, а вечером на дворе Силантьевича состоялся большой совет.
Когда все расселись, стало заметно, с каким подозрением могикане Монино смотрят на рыжего пришельца. А и то, чего не смотреть, когда этот поганец весь день по деревне шарился, всё что-то выглядывал да подсматривал.
Первое слово взял Василий.
– Дорогие мои монинцы! Я не буду озвучивать проблему, о ней и так всё понятно. Я представлю вам Антона. Этот молодой человек обладает креативным мышлением, и я очень надеюсь, что у него уже есть идея, как нам спасти Монино.
Взгляды, направленные на парня, не смутили его. Он встал, прошёлся по периметру двора Силантьича, что-то там себе пошептал под нос, потом развернулся к зрителям и изрёк:
– Будем делать Избинг!
– Чегооо??? – раздалось сразу несколько голосов.
Ну, что вам сказать. Озвучивание предложенного продлилось до глубокой ночи…
*****
Антона разместили у Силантьича. На совете Пётр не стал поднимать свой вопрос, а вот когда все разошлись, подступил к парню.
– Антон, тут такое дело, – замялся он.
Парень сидел на диване, у него на коленях лежала Рыжка, а по спинке дивана расхаживал Марик, время от времени потираясь о голову Антона.
– Что такое, Пётр Силантьевич?
Пётр ещё раз посмотрел на парня и подумал:
«Надо же, одет вызывающе, не знаешь чего ждать. А со стариками с уважением, и животные к нему льнут. А чиновник одет с иголочки, а собаки на него чуть ли не кидаются».
– В этом самом избинге места-то для моих оглоедов нету, – с волнением продолжил Пётр.
– Как это нету? Очень даже есть. У вас в деревне ни коров, ни свиней, так только — куры да одна козочка. А настоящая деревня, живая, должна просыпаться под пение петуха и лай собак. Петух у Пелагеи Мартыновны есть. Ох, хорош, красавец, только клюётся больно, – улыбнулся Антон, потирая ногу.
Пётр хихикнул.
– Это, да, боевой петух у Пелагеи.
– Вот. А тем, кто в Монино сельским бытом насладиться приедет, одного сенокоса и рыбалки мало будет. Вот пусть и общаются с кошечками да собаками.
– Не сильно-то они у нас общительные. Вон, Мух, если кто не понравится, цапнуть может, – ответил Пётр.
– Пётр Силантьевич, а вы на что? Вы же их хорошо знаете, значит, кто поагрессивнее, можно в будку посадить, – зевая, сказал Антон, и, заметив растерянный взгляд мужчины, добавил, – ладно, я ещё подумаю.
*****
В середине июля в районной газете, на столбах города, в интернет ресурсах появились объявления и красочная презентация Избинга в Монино под названием «Возвращение к истокам».
Первых гостей Монино ждали приятные сюрпризы.
Встречали их с хлебом-солью, а размещали в трёх домах, во внешнем облике которых представала испоконная русская любовь к ажурным наличникам, резным столбцам крылечек и широким воротам с резьбой по краям.
Внутри стояли кровати с пышными перинами и подушками с округлыми боками. Полы устланы домоткаными половиками, на столах и сундуках лежат, любовно расправленные и сияющие белизной, ажурные салфетки.
Дополняли самобытную картину деревянная посуда, букеты душистых трав и… кошки, сидевшие на крыльце и сладко жмурящиеся на солнышко.
Однако не только гостей Монино ждали сюрпризы. Первым гостем стал тот самый чиновник, приехавший с женой.
Когда старики увидели, кого им Бог послал в качестве «желанного» гостя, дружно перекрестились.
А Пелагея, которая должна была встречать гостей с хлебом-солью, так и стояла за воротами дома, не желая подавать этому хмырю каравай.
Всех выручил Антон, одетый в холщовую рубаху, широкие штаны и сапоги.
– Баб Поль, как я тебя учил? Грудь вперёд, улыбочка, и лебёдушкой, лебёдушкой, – шепнул он на ухо Пелагеи.
Та прыснула, вспомнив, когда Антошка первый раз попросил ее изобразить эту самую походку и грудь вперёд. На репетицию она пришла в домашних чоботах, длинной синей юбке и широкой белой футболке.
Небольшая грудь под футболкой категорически отказывалась переть вперёд, чоботы шаркали по земле, юбка захлёстывала между ног. Пелагея, держа в руках поднос, честно попыталась проплыть лебёдушкой.
Антошка, гад такой, свалился на землю, Силантьич безудержно хрюкал, Аннушка противно хихикала, а Фёдор закрывал глаза Муху.
Ничего, всё утряслось, всё случилось. Пошили для Пелагеи Мартыновны расписной сарафан, белую рубаху, купили удобные мокасины. И поплыла она лебёдушкой.
Ещё раз фыркнув, Пелагеи вышла к гостям.
*****
Три дня Никита Андреевич провёл с женой в Монино. Все понимали, что приехал он не случайно. Будет выискивать, к чему придраться, чтобы продолжить свою линию на снос деревни.
Однако, что-то пошло не так. Жена чиновника оказалась такой же деревенской. Да, понахваталась в городе, но когда зашла в избу да вдохнула её воздух, да увидела ласкающуюся у её ног Мурку, Пелагея ткнула Аньку в бок и прошептала: «Гляди, плачет».
А когда уезжала, попросила, если у Мурки будут котята, оставить ей одного, кошечку…
В понедельник на совещание в районной администрации Никита Андреевич пришёл не с пустыми руками.
Он выставил на стол корзину с одуряюще пахнущими деревенскими пирогами, поставил на подоконник вазу с луговыми цветами, оглядел присутствующих:
– Вот что, мужики, създите-ка вы на выходные в Монино, а потом поговорим.
*****
Скажете, сказка? А чем чёрт не шутит, может, таким и должно быть возвращение к истокам, может, не у всех чиновников души зачерствели.
Мух, вон, говорит, что он может и за душу цапнуть…
Автор ГАЛИНА ВОЛКОВА
